Первое открытие [К океану] - Николай Задорнов

Мичман Грот поморщился, словно штурман задел его больное место.

— Может быть, гиляки хотели объяснить Лаперузу, что между материковым берегом и Сахалином можно проехать в лодке? — продолжал Попов.

Дед начертил границы страны Манжу.

Между тем матросы угостили гиляков крепким «черкасским» табаком. В Америке и на Гавайских островах этот русский табак производил эффект.

— У-у! Вот как хватает! — воскликнул Питкен.

Его трубка с русским табаком пошла из рук в руки.

Гилячки принесли свежую рыбу и туес с икрой.

— Горбуша! Такую на Камчатке видали! — говорили матросы.

— Принеси соли, — велел боцман Шестакову.

Распластав рыб ножами, матросы посолили их.

Старик вынул изо рта вырезанную из кости трубку, обтер ее полой халата и сунул Невельскому. Гейсмар с ужасом смотрел, как капитан взял ее в зубы. Затянувшись несколько раз, Невельской возвратил трубку старику. Пришлось и молодым офицерам курить трубку хозяев.

Все смеялись. Гиляки захохотали. Невельской хотел снова вернуть трубку, но старик ткнул капитана в грудь, показывая, что трубка принадлежит ему.

Невельской тронул деда за плечо и прижал трубку к сердцу, показывая, что доволен подарком.

Дед полагал, что с ним хотят попрощаться по гиляцкому обычаю. Он сморщился от умиления и, вытянув губы, потянулся к щеке Невельского, цепко обхватив шею капитана трясущимися руками. Он облобызал его дважды. Старик так обрадовался, что решил перецеловать всех русских.

Фомка Кудрявцев был тут же. Он все время держался в стороне, наблюдая, как офицеры и матросы знаками разговаривают с гиляками. Ему стало обидно, что он своих трусит. К тому же его жена и свояченица — обе тунгуски — все время подталкивали и просили: «Поговори со своими, поговори со своими!» Они сгорали от любопытства и уверяли, что это хорошие люди и ничего плохого не сделают. Фомка подумал, что бабий ум лучше всяких дум...

Капитан и высокий молодой офицер что-то пытались узнать у деда. Фомка подошел к ним.

— Да говорите прямо по-русски, ваше высокоблагородие. Что хотите спросите, я объясню, — сказал он и, густо покраснев, встал перед капитаном.

Невельской, казалось, не удивился.

— Чья тут земля? — спросил он.

— Ничья... — с недоумением ответил Кудрявцев.

— Спроси их, — велел капитан.

Гиляки с жадностью вперили взоры в лицо Фомки, ожидая, что он скажет. Их страшно занимало, о чем вообще могли говорить эти приехавшие к ним люди. Услыхав вопрос, они засмеялись. Особенно хохотали женщины.

— Чья земля!

— Разве земля бывает чьей-нибудь?

— Зачем смеяться? — заговорил старый гиляк. — Я был у манжу. У них землю делят и знают, где чья земля. У каждого своя земля, как у нас рубаха или собаки. А у нас нет этого. Так скажи, — велел он Фомке.

— А дань платите ли?

— Не знаем, что такое.

— Маньчжуры приходят и торгуют, — сказал Питкен. Он показал как.

И опять стали показывать капитану, что маньчжуры хватают женщин за грудь.

— Ты гиляк, что ли? — спросил Грот у Фомки.

Тот вытаращил глаза и склонил голову набок.

— Конечно, гиляк, ваше благородие! — отвечал он.

— Так, может быть, поедешь с нами проводничать? — спросил капитан.

— От этого увольте, ваше высокоблагородие! — взмолился он. — Тут у меня хозяйство.

Он побледнел, ожидая решения капитана. Похоже было, что, вопреки уверениям женщин, его схватят...

Невельской из деликатности старался не смотреть на Фомку, делал вид, что не узнает в нем русского, и лишь мельком пробежал взглядом по его глазам и желтоватой бороденке.

— Ответь мне на несколько вопросов, только скажи честно, я не обижу тебя. Есть ли у реки пролив к югу? Туда, вон в эту сторону?

— Так точно, ваше высокоблагородие! — вскричал Фомка по-солдатски, радуясь, что спросили не про то, чего он боялся...

— Глубок ли пролив?

— Того не знаю. Сам там не был. Вот старик вам чертил на песке, так я понял, что там лодки ходят. Матрос верно про это догадался. А я сам прежде не знал. Где не был, про то сказать не могу. Да вот я сейчас спрошу у гиляков...

— Спроси: проходят ли там суда?

— Нет, суда не ходят, а лодка пройдет, — перевел Кудрявцев объяснения гиляков.

Невельской задумался. Матросы смотрели на Фомку с недоверием.

Гиляки стали говорить, что пролив глубок.

— Откуда вы знаете, что пролив глубок?

Гиляки отвечали, что они на глубине ловят рыбу и поэтому знают места.

— А эти парни твои сыновья? — спрашивали гиляки, показывая на офицеров.

— Нет, это мои помощники.

— Все походят на тебя.

Невельской, кажется, впервые за все время плавания посмотрел на своих спутников не как на подчиненных офицеров. В самом деле, они почти юноши. И все трое похожи друг на друга. Гейсмар немного постарше, уже успел подраться на дуэли, разжалован, отслуживает офицерский чин...

Светлая голова штурмана наклонилась над шлюпкой, он укладывает инструменты. Пора в путь. А жарко здесь... И люди на Амуре добрей и приветливей, чем на побережье.

Кудрявцев переводил рассказ Питкена.

— Маньчжуры — народ высокий, с белокурыми усами, важный.

— Хотя бы одного увидеть, — сказал Невельской. — А что за народ нивхи?

— Нивхи — это и есть гиляки. Одно и то же. Русские и тунгусы зовут «гиляки». А многие наши даже не знают, что мы гиляки.

— А есть такой гиляк Позвейн?

— Как же, есть, наверное, и такой!

— Ну, спроси у своих.

Фомка спросил.

— Позвин, — объяснил старик, — он далеко живет...

— Позь? — переспросил Питкен. — Это мой друг!

В руках у Питкена был мешок, за плечами лук, а из расхлеста халата торчала берестяная коробка с табаком.

Гиляк показал Невельскому, что тоже хочет ехать бросать веревку в воду.

— Вот вам и проводник, ваше высокоблагородие! — сказал Фомка. — Он все знает... А ведь я тут, при деревне, стучу да сетки плету, в море не бываю. Я этой воды боюсь...

— Мичман Грот, идите поцелуйтесь на прощание со своим земляком! — крикнул Гейсмар.

Капитан приказал собираться. Заиграл горн.

— Как же ты рискнул открыться? — как бы между прочим спросил Козлов у Фомки.

— Свои! — жалко улыбнувшись и как бы прося прошения, ответил Кудрявцев.

Старики хлопали Невельского по плечу и, показывая на Питкена, объясняли знаками, что он все знает и поедет проводником.

Капитан указал гиляку место в шлюпке. Гиляк полез через борт. Шестаков с силой оттолкнулся от берега. Ветер хлопнул парусами. Шлюпки быстро пошли против течения.

— Как вы не боитесь заразы, Геннадий Иванович? — удивлялся Гейсмар.

— Чего же их бояться! По всем признакам, суда европейских наций сюда еще не входили.

Фомка был печален.

«Придется теперь уходить! — думал он. — Где-то надо искать новое место... Где? Куда деваться? Сверху пришлось бежать от оспы и от маньчжур на свободные, вольные земли. А тут поди свои нагрянули! Опять господа! Куда же теперь? Может быть, на остров? У Фомкиной жены есть родственники на Сахалине. „Придется плыть туда“.

Глава пятьдесят четвертая

ПРОЛИВ НЕВЕЛЬСКОГО

Замечания гиляков, принявших Грота, Попова и Гейсмара за сыновей капитана, задели Невельского за живое.

«И как им в голову пришло! Впрочем, будь я гиляк, могли бы быть у меня такие сыновья. Наверно, женятся у них в шестнадцать лет». Невельской вспомнил Машу.

— Гиляк! — показывая себе на грудь, сказал Питкен.

— А ваши люди живут на острове?

— На Хлаймиф? Какое племя? Народ? Там вон? На Сахалине? — спросил Попов.

— Гиляк.

— Тоже гиляки!

— Да, гиляк.

Питкен показывал, что тут всюду гиляки. Попросил бумаги и карандаш и стал чертить лиман и рисовать деревни гиляков на Сахалине и на материке, называя их. Потом показал пальцем на вещи в корме и сказал по-русски:

— Чайник.

Потом обматерился. Гребцы, сдерживаясь, давились от смеха. Он показал на ружье и сказал:

— Курок, ружье.

Невельской стал расспрашивать о гиляках и маньчжурах.

— Тебе надо манжу? — спросил гиляк. — Надо? Надо?

«Идем полтора месяца, видели разных людей, а ни единого маньчжура... Про китайцев, кажется, вообще никто не знает».

— А где живет Позвин? — Капитан показал на карту, разрисованную гиляком-географистом.

— Нету...

Питкен попросил еще бумаги. Ему дали. Питкен нарисовал северную часть лимана, мыс.

— Коль! — сказал он и добавил: — Позвин!

Позь жил в деревне Коль, на мысу Коль, на южном побережье Охотского моря.

Поднимаясь вверх по реке, шлюпки достигли длинного низменного полуострова, заросшего мелкой березой и кустарником. Полуостров протянулся с левого берега почти до середины Амура.

На обеих сторонах реки были лесистые крутые горы. Кое-где скалы торчали над водой. Место было глухое.

Над глинистым обрывом полуострова стеной стояла дикая трава. Мошка и комары роями накинулись на моряков.